Япония, которую нелегко пережить

Из аэропорта ехали вечером. По идеально гладким голубым дорогам. Передо мной Япония. 1989 год. Еще недавно советский человек и мечтать не мог о таком путешествии. Много адептов — знающих и чувствующих японское — навсегда ушли в другой мир, так и не увидев Островов восходящего солнца… Я смотрю на землю до синего горизонта — как бы и их глазами тоже. И чувствую ноющую вину перед ними. Почему я? Что мне делать с этой гаммой тончайших новых впечатлений и негаданных переживаний?

Однажды все живое приходит в мир. Не успеть увидеть всех стран, испробовать всех чувств, сказать всего, что придумано, перечитать и пересмотреть все созданное мастерами. И при таком жестком устройстве мира все равно находятся паразиты, которые и на коротком отрезке жизни опутали и продолжают опутывать бытие липкой системой запретов, препятствий и иерархий. Зачем все это? Зачем эта подлая предрасположенность человеческой природы ставить себя выше других — выше себе подобных, выше зверей и растений?.. Ведь и сами они столь многого не сумеют успеть и использовать — но найдут время запретить другим…

Росинки на листьях, 
Капли воды у корней,
Что раньше, что позже?
Не они ли нам говорят —
Все исчезает на свете.

Быстро ночь накрыла Японию…

Видны только синие ленты дорог с подсветкой из маленьких, но ярких лампочек. Их линии уходят за горизонты, то взмывая вверх в гору, то падая вниз нитками бриллиантов. Контуры гор, над ними нежно-сиреневые свечения — там, где города. И вот — город Кагошима — резко вверх, весь в огнях. Далеко внизу остаются россыпи света: картина — как с самолета.

Отель, ресторан — все необыкновенное: не наше, не американское и не европейское. Еда — в посуде в виде цветов лотоса, полупрозрачный японский фарфор. Тихая музыка, не мешающая разговору, — не англоязычный грохот, предполагающий, что всех задергает в дискотечных конвульсиях. Официанты ежеминутно кланяются… Так, звездно, прошла первая ночь в Японии. Уснуть трудно — 12 часов разницы.

Начало светать — вижу в окно моего номера: солнце встает прямо из кратера вулкана, клубы дыма пронзают яркие лучи. Здесь живут люди, перед которыми каждое утро разыгрывается мистерия Космоса. Чувствуют ли они себя счастливыми только потому, что обладают этой красотой каждый день? Наверное, почувствовали бы, если бы их на время пересадить в Бирюлево-Товарное (промышленный район Москвы), а потом вернуть к их вулкану и цветущим азалиям. С облегчением осенили бы себя крестным японским знамением…

Постепенно внизу рассеивался туман, и вдруг оказалось, что все огни, которые я приняла за городские, — это огни кораблей и корабликов в заливе. Их — сотни… Под нами океан. Теперь корабли и лодочки задвигались, поплыли в разных направлениях — синие, зеленые огоньки и далекие гудки.

В тумане утреннем вся бухта Акаси,
Которой свет зари едва коснулся.
Не видно островов, И думы все мои
О корабле, который не вернулся…

Причина, по которой я оказалась в Японии

На выставках в Москве одна мощная японская компания, занимающаяся космическими спутниками и заодно — изобразительным искусством, выбрала трех понравившихся художников. У меня купили пять картин, приобрели права тиражирования и пригласили поставить авторскую подпись на пяти тысячах экземпляров шелкографической печати. Принимали нас как звезд, возили по стране, закатывали обеды и ужины в своих экзотических ресторанах, где по традиции полагается сидеть на полу. Это оказалось трудно с непривычки — тем более что с произнесением речей и непосредственно при гостях приготовляемой еде сидение занимало по несколько часов.

На открытии нашей выставки был устроен грандиозный прием с ужином, концертом, телевидением. Когда мы поднялись на сцену к микрофонам, солидные японские люди в зале засуетились: первые ряды сели на пол, следующие — на корточки и так далее — чтобы дальним было лучше видно. Что и говорить — подобную ситуацию невозможно себе представить, например, в современной России. Такая симпатичная черта — предупредительность — почти исчезла из обихода.

Сердце острова

Вулкан называется Сакурадзима — цветущая ветка. Но сам вулкан — грозный. Его сердце бьется где-то в недрах лавы. В XIX веке было сильное извержение — лава и пепел уничтожили городок у подножья. В одной из деревень над слоем пепла сохранилась верхняя перекладина ворот. Огромные пространства завалены причудливыми громадами лавы. Цвета маренго — темно-серый, серебристый... Нетронутые катастрофой территории благословенны: нагретая сосна, запах смол, фиолетовых ирисов.

У входа в маленький горный храм — холодный источник в камнях. Когда-то во времена Древней Японии остров был необитаем. В хрониках войн Минамото и Тайра описано, как сюда ссылали на вечное одиночество и гибель опальных чиновников. А ведь это курорт. Похоже на Саулкрасты, только в горах. И море — ярко-синее и глубокое. Относительно все…

Рост самурая

Ко мне в сопровождение (чтобы не потерялась и чтобы не завела контактов с конкурирующими художественными галереями) был приставлен японец двухметрового роста. По европейским представлениям японцы — низкорослы и жестоки… Видимо, за последнее столетие нация выросла.

Удивляют разноцветные волосы. От природы они — воронова крыла. Но теперь их красят. Встречаются высокие блондины с раскосыми летящими пронзительными угольными взглядами. Люди XXI века. Но в метро ездят женщины в кимоно и сандалиях.

Что касается восточной жестокости — ее мне не пришлось, к счастью, испытать. Наоборот, в повседневных ситуациях поражает общая предупредительность, готовность услужить и сентиментальность. Ее не скрывают — наоборот. Меня это коснулось таким образом: молодой человек рассказал (через переводчика), что благодаря моей картине он познакомился со своей невестой.

Он купил шелкографию — высокотехнологичную печать моей работы. Через год познакомился на вернисаже живописи с девушкой: в разговоре выяснилось, что у нее тоже есть шелкография другой моей работы. Эти двое со мной сфотографировались раз сто. Еще года три после моей поездки я получала письма из Японии — в прозрачных и голубых конвертах с засушенными цветками, фотографиями ракушек, трогательными рисунками, проложенными серебряными бумажками и разноцветными ватками… От взрослых людей. Трогательно и приятно.

Из-за тебя одной
О жизни, которой прежде
Не дорожил ничуть,
Теперь помышляю вседневно:
Пусть будет долгой она!

Белые кружевные перчатки

Токио: многоуровневые дорожные развязки; технологии поспевают за развитием городов — поэтому нет автомобильных пробок. С огромной высоты на большой скорости вижу внизу, как город подходит к воде, к океану. Удивительное зрелище: в некоторых местах дома вырастают прямо из воды, без набережной, без кромки берега. Места мало…

Видели остров, созданный из мусора. На нем — аэродром.

Такси: шофер в белых кружевных перчатках. Белые кружевные же подголовники.

На юге в небольшом городе — морской музей. Здесь нет засушенных трупов морских животных, никто не томится в тесных аквариумах. Посетитель входит и оказывается в коридоре из стекла. За стенами, над головой проплывают морские жители — огромные скаты, черепахи. У них приоритет: вся огромная постройка музея — территория животных, у них свободно. А человек, который приходит сюда всего на час-полтора, скромно двигается по коридорам, и не пугая морских жителей, и не мешая им.

Воздушная подушка — но очень большая…

Гостиница «Кейо плаза». Небоскреб синего стекла. Внизу город в огнях: сквозь низкие облака — вид как с самолета. Телефонная трубка на столе, на тумбочке у кровати, у окна, две трубки в ванной комнате. Свет по желанию, любая температура… Правда с баром нелегко: ассортимент — на японском. Что оно такое — неизвестно, приходится все пробовать. Взяла нечто, обозначенное самым причудливым иероглифом, и легла отдохнуть перед вернисажем. Чувствую — меня подозрительно повело, качается люстра над головой; смотрю на нее строго и пристально — а она все равно вздрагивает. Ну, думаю, вот это я напробовалась из бара! А когда спустилась через час в холл гостиницы, мои коллеги с переводчиком бурно обсуждали произошедшее довольно сильное землетрясение.

Объяснили, что в Японии небоскребы стоят на воздушной подушке: качаются люстры, ездят мелкие предметы, но в целом можно не беспокоиться. Дело частое.

Белые хризантемы на белом…

Императорский дворец — это деревянная одноэтажная постройка. Внутри более чем скромно. Пол приподнят относительно уровня земли метра на полтора, но с наружной (уличной) стороны подбит металлическими листами. Чтобы, например, во время сна (опять-таки на полу, на циновках) враги не смогли бы снизу ткнуть мечом или копьем. В этом дворце был в гостях у императора русский царь Александр III. Сравнить это жилище, скажем, с Зимним дворцом — невозможно, оно в этом сравнении покажется маленьким сарайчиком. Но только если рассматривать его локально, как постройку. Дело в том, что дворец этот находится внутри сада.

А сад — слаще рая. Чудо света. Чудо самой жизни. Экзотические растения, нежнейшие цветы, волшебные запахи, пение птиц и насекомых, огненных расцветок рыбы — абсолютно ручные — вьются вокруг рук, погруженных в кристально чистые воды.

Каждая минута пребывания в нем что-то добавляет к твоим впечатлениям о мире. Тут чувствуешь, слышишь, как живешь. Если и возможно где-нибудь на секунды испытать иллюзию гармонии бытия и естественности пребывания в этой жизни — то здесь.

Вспоминая тот же Зимний, понимаешь, что впечатление от него невозможно вырвать из исторического контекста: огромное, несоизмеримое с человеческой фигурой, помпезное, наполненное призраками прошлого; веками разыгрывающаяся хитроумная дворцовая драма. Мечутся фигуры в париках — череда интриг. В японском императорском дворце можно просто представить себе человека, императора — сидящим с книгой под деревом цветущей сливы. И это все — и это самодостаточно. Вот она, разница культур. Четверостишье или — условно — роман «Война и мир»…

Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!