Планета оленей

Воистину, ведя оседлый образ жизни, мы часто не догадываемся о том, что за пределами круга, видимого, что называется, с нашей колокольни, мир может оказаться совсем другим. А тем временем, даже не покидая собственной страны, но попав в какое-нибудь глухое место, можно вдруг осознать, что находишься если не на другой планете, то как минимум в другом мире, обычаи и уклад жизни которого никак не связаны с традициями и законами, царящими на земле.

По следу Генерала

Так и мы как-то раз совершенно случайно попали в гости к ненецкой семье. Тогда, во время путешествия на байдарке, нам посчастливилось встретить на берегу Северного Ледовитого океана старого оленевода: он подъехал на своей упряжке к нашей палатке, в которой мы вот уже несколько дней жили впроголодь, пережидая шторм. Немного сгорбленный, маленький старик ненец, с ног до головы запакованный в малицу и брезентовый чехол, предложил нам отправиться вместе с ним к его чуму, пару дней погостить там, а потом вместе с несколькими оленеводческими бригадами уехать на вездеходе в поселок. Разумеется, отказываться мы не стали. В пути мы познакомились: оказалось, что оленевода зовут Михаил, в округе он самый старый — ему около шестидесяти лет, и его неофициально называют Генералом за характер.

Ввиду того, что оленья упряжка не приспособлена для перевозки нескольких человек, Генерал поехал впереди, указывая нам дорогу, а мы пошли пешком. Я взял ружье, полсотни патронов (чтобы раздать их в качестве гостинцев), а в рюкзак мы положили впрок собранные грибы и тушку недавно подстреленного зайца — негоже являться в гости с пустыми руками. Оленевод тронул оленей, и его упряжка вскоре скрылась в ближайшей низине, указав нам направление до следующего пункта пути.

Через некоторое время, появившись черной точкой на вершине соседней сопки, упряжка остановилась: ее владелец наверняка сейчас разглядывал нас в бинокль и ждал, чтобы мы скорректировали направление своего движения. Когда Михаил убедился в том, что его знак понят и мы идем прямо к указанной высоте, он снова исчез из поля нашего зрения. Такие подсказки повторялись несколько раз, покуда через пару часов мы не увидели серый треугольничек чума посреди простирающейся вокруг равнины. Михаил тогда пропал окончательно, знать, помчался домой, извещать всех о скором приходе гостей.

Двустволка и другие игрушки

— Сколько гусей убил? — первым делом спросил один из младших внуков Михаила, увидев мое ружье, которое я любовно достал из чехла, сидя на оленьей шкуре в гостеприимном жилище ненецкой семьи. Мальчику в этом году исполнилось двенадцать, но наравне со своими взрослыми родичами он уже активно принимал участие в нелегкой пастушеской работе, охоте и вообще жил фактически жизнью взрослого человека.
— Ни одного, — ответил я, — не везет мне на них, у меня все только зайцы да утки с куропатками.
— Пятизарядка? — спросил мальчик, глядя на меня очень серьезно, всем своим видом давая понять, что он уже настоящий мужик и игрушки его интересуют исключительно взрослые. Пятизарядками местные называют любые полуавтоматические ружья с подствольными магазинами.
— Не, — ответил я, — помпа, рукой перезаряжается. Шесть в магазине, один в патроннике. Хорошая штука, не подведет! Надежней только револьвер.
— Да, полуавтоматы эти часто клинит, плохие они, не пойму даже отчего, — поддержал разговор Петя, дядя мальчика, который сейчас отдыхал в чуме после своей смены.
Мальчик тем временем продолжал свои рассуждения:
— А я двустволку хочу. Вертикалку. ТОЗ-34, — он изобразил пальцами стволы и повел ими по широкой плавной дуге, целясь куда-то в пространство, — его куплю. А помпа тоже ничего. Точно не подведет.

Другие дети, совсем еще маленькие мальчик и девочка, играли где-то снаружи. Соорудив из хозяйственных ящиков некие подобия саней, они погоняли хореями (специальными деревянными шестами, служащими для управления упряжкой) воображаемых оленей. Послышался голос главы семейства, Михаила, чем-то занимающегося на улице: «Ну что, сколько километров-то проехали?». В ответ детский голос пробурчал что-то невнятное.

Внутри чума, оказавшегося неожиданно комфортабельным, горела стальная печь-буржуйка, на которой женщина с дочерью лет семи готовили очередную порцию еды для мужчин, ведь скоро с работы приедут еще двое. Петя с племянником, наоборот, должны будут отбыть. Сейчас они или общались со мной и Натальей, или говорили друг с другом и с женщинами о чем-то на своем языке, так же, как и мы, развалившись на шкурах.

В присутствии русских ненцы иногда переходят на родной язык, чтобы обсудить какие-то вещи, не касающиеся гостей. Часто это раздражает: бог весть что именно они говорят — и не про тебя ли. Вот и сейчас, среди непонятных нам слов проскакивало то «вездеход», то «вертолет», то «гостиница» — по всему было видно, что речь идет о нашем будущем: о предстоящей поездке в поселок и возвращении оттуда «на землю».

Чум с Интернетом

Чум, как, полагаю, понятно и без объяснений, представляет собой большую коническую палатку, устанавливаемую на жердях. В своей вершине тент, изготавливаемый в наши дни из ПВХ-ткани, имеет специальное закрываемое окошко, в которое выводится труба от печи, стоящей посередине жилища. В некоторых чумах печи не используются, и там организуется самый обычный очаг — костер, дым от которого также выходит через верхнее окошко. Чум Талеевых (такую фамилию носит эта семья) имел около шести метров в диаметре и высоты метра четыре или пять. Изнутри на скатах его крыши висели оленьи шкуры, не то для тепла, не то для уюта. Спальные места, расположенные по разные стороны от печки, также были застланы шкурами. В изголовьях лежали свернутые постельные принадлежности, а над ними висели тряпочные «балаганы», пристегнутые к жердям. Балаган — что-то вроде балдахина, который ночью разворачивается и закрывает спальное место со всех сторон, создавая некоторый интим, защищая от комаров и мошки, а также делает ночевку более теплой и комфортной. Днем балаган, наоборот, компактно сворачивается наверх, так, чтобы не ограничивать жилое пространство. На противоположной от входа в чум стороне, за печкой, расположен низенький стол, за которым можно сидеть по-турецки на шкуре.

Надо сказать, что меня поразило продуманное устройство и эргономика чума. Все здесь было удобно, просто и надежно. Лишь совсем недавно появились туристские палатки-полусферы, сочетающие в себе тент и внутреннюю дышащую палатку, а со своими жилищами, имеющими все те же самые элементы, ненцы кочуют тысячелетиями.

Как нам объяснили, оленеводческая бригада стоит на одном месте от пары дней до недели, а потом чум со всем содержимым очень быстро разбирается, упаковывается и перевозится на новое место оленьими упряжками. На следующей стоянке чум так же быстро возводится и благоустраивается. Позже, в другом месте, мы убедились, что вся процедура сборки в умелых руках занимает не более получаса. Некоторые оленеводы, что побогаче, помимо обычного скарба, возят с собой дощатые настилы для пола, линолеум, электрогенераторы, спутниковые системы связи (для Интернета) и даже мебель из «ИКЕА», неизвестно как попавшую в эти глухие края.

Настоящая жизнь

Вместе с остальными мы сели к столу — наступало время очередного приема пищи. В чум вернулись еще двое пастухов, а двум другим, как я уже говорил, предстояло после еды уехать на работу. Вновь прибывшие также начали расспрашивать нас о путешествии, о жизни «в России», разговоры потекли по привычному для нас руслу. Было весело и хорошо, мы охотно отвечали, сами, в свою очередь, задавая вопросы. Средний сын Михаила, которого все называли Николашкой, оказался заводилой в собравшейся компании, и я его про себя прозвал юмористом. Любой его вопрос или ответ звучал так, что не рассмеяться было невозможно. Весь чум покатывался со смеху, а Николашка, видя поддержку публики, распалялся еще больше, и беседа с его участием превращалась в настоящее представление.

Женщины на обед приготовили, как всегда, огромное количество мяса. Среди вареной оленины был отдельным блюдом и мой заяц, с помощью которого я хотел внести хоть какой-нибудь вклад в хозяйство этой гостеприимной семьи. Николашка, которому попалась под руку именно зайчатина, отведав ее, удивился, то ли на самом деле, то ли, как всегда, дурача окружающих: «Хм, какой странный олень! Вкус странный, да и песок на зубах хрустит!». «Да обычный олень, вчера разделали, — отвечала со смехом одна из женщин, — оленину, что ли, не узнаешь?». «Да заяц это. Я принес», — сказал я, желая показать свою небесполезность в обществе, но рискуя при этом испортить шутку. «Ай-ай-ай! — картинно схватился за голову Николашка. — Как же это я так! Зайца с оленем спутал! Какой же я теперь оленевод? — причитал он с артистизмом драматического актера. — Все. Поеду в поселок жить, не буду больше оленей пасти! Ой опозорился-я-я!». И снова все присутствующие затряслись от смеха. Я про себя подумал о том, какими же счастливыми выглядят все эти люди. Они занимаются очень тяжелой работой, кочуя большую часть своей жизни по тундре, не имея привычных городскому человеку благ, вроде электричества и горячей воды. Но жизнь их полна смысла, и они ни за что не променяют ее на что-то другое. В поселке у них есть благоустроенные дома, телевизоры, компьютеры, Интернет. Каждый год они могут позволить себе поездки на популярные курорты. Но у кого ни спроси, каждый ответит, что на эти курорты он ездит из голого любопытства, а интересная и настоящая жизнь есть только в тундре. Да. Они счастливы.

Мясная диета

Обед продолжался. Поначалу меня очень удивляло то, что ненцы едят почти что одно мясо: вареное, сырое, мясо с мясом. Различная бакалея в их блюдах используется исключительно в качестве приправы. Например, мясной суп представлял собой большой шмат оленины в бульоне в окружении нескольких плавающих макаронин. Надо полагать, что какая-нибудь каша с мясом выглядела бы примерно так же. Европеец на таком рационе долго не протянет. Собственно говоря, мы и столкнулись с такой проблемой уже дважды за это путешествие: у нас кончались все крупы, и в качестве еды оставались только дичь и грибы. Уже через пару дней питания этими продуктами нас начинало мучить постоянное чувство голода и полное отсутствие сил. Поэтому сейчас мы налегали в основном на оладьи с маргарином. Но заботливые хозяева постоянно подсовывали нам свои излюбленные мясные кушанья. Ненцы, да и наверно все другие северные народы, в силу природных условий питаются так с незапамятных времен: практически никакой растительной пищи, кроме грибов, ягод (и то, сезон их сбора очень короток), в тундре достать невозможно, вот и остаются только олени, рыба, морской зверь да линные гуси весной и осенью.

На мой вопрос о том, что служило ненцам пищей раньше, в стародавние времена, где они брали макароны, муку и прочие растительные продукты, когда не было ни вездеходов, ни поселков с магазинами, Михаил задумчиво ответил: «На вертолете, наверно, привозили». Меня, конечно, такой ответ не устроил, так как я интересовался довертолетной эпохой. Но Михаил явно не мог доходчиво объяснить мне столь очевидную для него вещь: «Чем-чем? Мясом, ясное дело!». Но мне все равно не верилось, что человек может так успешно жить и здравствовать только лишь на животной пище.

На «десерт» была поставлена сырая оленина на ребрышках. Большая семья съедает оленя быстро, благо он совсем не крупный, около метра в холке. Поэтому мясо никогда не залеживается и всегда предельно свежее. И теперь нам предстояло отведать оленины, бегавшей еще вчера вечером. Признаться, вид лоснящихся обрубков, лежащих в заляпанной кровью эмалированной миске, сперва вызвал у меня вполне естественное отвращение. Однако остальные расхватали куски лакомства и принялись их с удовольствием есть. Сначала они макали мясо в подсоленную кровь, налитую в консервную банку из-под рыбы, а затем брали краешек в зубы и прямо в зубах отрезали ножом кусочек. Я с радостью отказался бы, но не желая как-либо обидеть хозяев, был вынужден взять в руки окровавленное ребро, облепленное мягким мясом. То же сделала и Наташка.

Резать мясо прямо во рту, как местные, для нас явно было еще недоступным искусством, поэтому я отковырял маленький кусочек просто так, макнул его в банку и положил в рот. На удивление сырое мясо с кровью оказалось очень даже съедобным: оно прямо-таки таяло во рту. Я съел еще кусочек, а потом еще и еще, Наташка также ела с удовольствием. Конечно, нет никакого смысла сравнивать свежего оленя и магазинную говядину, неизвестно чем бывшую при жизни и бог знает сколько пролежавшую на складе. Оленина, так же, как и здешняя северная дичина, является диетическим продуктом. В ней практически отсутствуют жир, паразиты и прочие гадости. Но в отличие, например, от зайца оленина всегда очень мягкая и нежная.

Ловцы оленей

После обеда свободные мужчины улеглись спать, а те, кому предстояло ехать на работу, засобирались. Перед отъездом им нужно было провести какие-то непонятные мне манипуляции с небольшой группой оленей. Перед чумом, в только что возведенном загоне из старой толстой рыболовной сети и колов, стояло примерно десять этих животных. Я, конечно, хотел было помочь ребятам, но меня до столь важного дела не допустили. Ненцы очень трепетно относятся к своим оленям и ни за что не доверят никому постороннему оленеводческие дела. Олени для них являются, пожалуй, едва ли не самым главным в жизни. Как-то раз, в одной из брошенных изб, где когда-то останавливались оленеводы, мы нашли даже детские бирюльки: в спичечном коробке лежал набор фигурок, вырезанных ножницами из пустых сигаретных пачек. Там были крошечные олени; оленевод с упряжкой и хореем из спички, приклеенным к руке хлебным мякишем; собаки, а также фигурки гусей. Это, наверно, и есть краеугольные элементы местной жизни, важнейшее значение которых впитывается детьми буквально с материнским молоком.

Мне доверили лишь поддержку одного из колов, так, чтобы загон не разваливался. Работа по разделению оленей на группы явно была очень кропотливой. Животные пугливы: чуть что — могут убежать либо, наоборот, начать волноваться и сбиваться в кучу. Тогда, конечно, работа пойдет насмарку и придется все начинать заново. Мальчик, которому, как я догадался, требовалось взять нескольких быков (специальных ездовых оленей) для своей упряжки, метким и ловким движением набросил одному из них на рога лассо, уперся, потянул к себе. Но в создавшейся возне один из оленей таки метнулся к проходу между полотнищ сети, вырвался и стремглав помчался куда-то в сторону. Порядок в загоне удалось быстро восстановить, а вдогонку улепетывающему быку кинулось сразу несколько собак.

Собаки слаженно окружили несущегося по тундре оленя, лаем вынудили его остановиться и затем, пугая и наскакивая на него с определенной стороны, развернули животное и погнали его на прежнее место. Я восхитился такой четкой работой четвероногих пастухов, так как через минуту улизнувший олень уже был возвращен в свой загон, а собаки спокойно удалились кто куда, чтобы дальше наблюдать за порядком со своих мест.

Эта пастушья порода имеет официальное и само за себя говорящее название — ненецкая оленегонная собака. Псы напоминают чем-то небольших шпицев, их рост в холке не превышает пятидесяти сантиметров. Они неприхотливы в еде и не требуют никакого ухода. Пропитание, как мне кажется, вполне способны добыть себе самостоятельно. В условиях города, конечно, такие собаки жить не смогли бы, так как им требуется очень много простора для жизни — нужно постоянно бегать и кого-нибудь куда-нибудь загонять.

Тенденции сезона полярной ночи

До вечера оставалось еще время, и нам с Наташкой делать было совершенно нечего. Местные же женщины, Марина с маленькой Аней, занялись теперь шитьем и починкой одежды. Для изнеженного горожанина это, может быть, и удивительно, но здесь никто никогда не проводит время в безделье. Аня от хозяйственных работ получала явное удовольствие и охотно бралась за все, что предлагала ей мать.

Сейчас они чинили зимние чулки кого-то из домашних. Чулки эти, надеваемые в сапоги, как и подавляющее большинство других предметов одежды, были самодельными. Нитками работницам служили сушеные и особым образом подготовленные оленьи жилы. Пучки этих жил, как теперь стало понятно, висели заткнутыми за жерди чума под его крышей. На мой вопрос о том, почему они не используют какие-нибудь современные нитки, Марина объяснила, что для подобных вещей они совершенно не годятся, так как синтетическая нить порежет кожу изделия, а хлопчатобумажная быстро истлеет. Альтернативы натуральным жилам она не видит. И в самом деле, зимой пастухи часто не имеют возможности сменить свою одежду целыми неделями. При этом, естественно, всевозможное теплое исподнее начинает преть и усиленно изнашиваться, но жилы вкупе со специально обработанной оленьей кожей выдерживают все. Некоторые вещи, изготовленные по традиционным технологиям, могут служить по нескольку сезонов к ряду.

Таким же образом, вручную и из традиционных материалов, изготавливаются малицы — верхняя одежда ненцев, что-то вроде мехового плаща с капюшоном. На малицу сверху надевается брезентовый чехол, предохраняющий ее от намокания. Малицу ненцы носят круглый год: зимой под нее поддевается что-нибудь теплое, а летом ее накидывают прямо поверх рубахи или футболки. Несмотря на доступность современных охотничьих или туристических костюмов, ненцы все равно предпочитают проверенные временем материалы и крой. Зимой носят тут малицы и русские, и даже небезызвестный французский путешественник Жиль Элькем, за четыре зимы добравшийся на собаках откуда-то из Норвегии до Чукотки и проезжавший в этих краях, также использовал национальную ненецкую одежду. Все-таки огромный опыт выживания этого народа в суровых полярных условиях во многом превосходит всевозможные изыски современных производителей снаряжения.

Для изготовления одежды ненцы используют оленьи и нерпичьи шкуры. Иногда в ход идут даже шкурки гагар, из которых, например, делаются очень прочные и теплые стельки для сапог. Когда я спросил у Марины, почему она не купит швейную машину, та ответила, что машинка у нее, конечно же, есть, однако такие вещи можно шить только вручную. Да и не сложно ей это было, работа спорилась. Украшается одежда скромно, в определенные места нашиваются узкие разноцветные тесемки, как правило, желтые, красные или зеленые.

Одним из элементов традиционного костюма является нарядный пояс, расшитый бронзовыми бляхами. На поясе обязательно располагается нож в тяжелых металлических ножнах, а также талисман — медвежий клык на цепочке. Я было подумал, что клык должен принадлежать медведю, которого убил самолично владелец пояса, но все оказалось гораздо проще: клык можно купить и у какого-нибудь охотника.

Алгоритмы упряжки

Настал вечер, и теперь мне предстояло отправиться к коралю, где сейчас работали зоотехники и находились вездеходчики. С вездеходчиками нужно было договориться о том, чтобы они съездили с нами к морю, на место нашей последней стоянки — забрать оттуда оставленные нами вещи. Михаил не давал никаких конкретных прогнозов относительно исхода переговоров. «Человек ты вроде хороший,-- говорил он, — у нас тут на Севере, как говорится, человек человеку друг, товарищ и брат. Помогут. Объяснишь им ситуацию, что еды нет, что идти дальше не можете, — наверно не откажут».

Путь до заветного кораля был неблизким. Понимая, что я могу просто заблудиться (до цели было не менее двенадцати километров), Михаил предложил отвезти меня на своей упряжке. «Весишь ты всего ничего, доедем! — сказал он. — Собирайся!». Радости моей не было предела, мы вышли из чума и направились к саням Михаила, запряженным пятеркой оленей.

Оленья упряжка — довольно-таки сложное сооружение. Как правило, в нее запрягается пять быков, вероятно, это имеет какой-то особый смысл. Управляется упряжка хореем и одной вожжой, причем ведущим является крайний олень, и поворачивать он умеет, как я понял, только в одну сторону. В противоположную тянут остальные четыре быка. А выбранное ездоком направление держится при достижении равновесия между ведущим и ведомыми. Повороты осуществляются нарушением этого равновесия, то есть вожжа либо натягивается, либо ослабляется, и за счет этого вся упряжка поворачивает в нужную сторону. На стоянке вожжа зацепляется за нарты таким образом, чтобы олени оказывались круто повернутыми в одну сторону. Благодаря этому они никуда не уходят, а только медленно двигаются кругами, выискивая на земле корм для себя.

Сани, они же нарты, также не просты. Обычно на них размещается один человек с небольшим грузом. Эта ажурная конструкция из дерева и веревочных стяжек имеет два массивных полоза и площадку, связанную с полозьями косыми стойками. Когда чуть раньше, видя, как кто-то из Талеевых подтягивает стяжки своих саней и что-то регулирует, я спросил, почему бы не изготовить их из какого-нибудь дюралюминия и фанеры, чтобы они были жестче и прочнее, на меня посмотрели, как на неразумного ребенка, сморозившего несусветную чепуху. «Развалится твой дюралюминий! — объяснил Михаил. — Эта конструкция тысячелетиями выверена. Предки на них ездили, и мы ездим. Нечего тут менять». И в самом деле, при ближайшем рассмотрении и осмыслении принципа, по которому работают нарты, я понял, что ничего лучшего придумать невозможно. Они имеют эластичную конструкцию, поглощающую любые удары и перегрузки. За счет своей эластичности такие сани могут служить очень долгое время, не ломаясь и не расшатываясь, так как люфты и свобода деталей относительно друга друг заложены в них изначально. Сидящий на грузовой платформе человек может ехать с комфортом, так как функцию подвески здесь выполняют косые стойки, под углом стоящие на полозьях.

Михаил подготовил свое транспортное средство и объяснил мне, что делать: «Олени пойдут, а мы на ходу должны будем запрыгнуть. Крепче держись!». Особым звуком и тычком хорея он тронул оленей, те побежали, и я упал на уже понесшиеся нарты, вцепившись в жерди изо всех сил. Тот же час рядом плюхнулся и Михаил. Надо сказать, я был в полной готовности к тому, что на первой же кочке свалюсь с этих саней, — но нет! Мы ехали быстро и гладко, я не ощущал ни единого удара, хотя под ногами проносились камни и ямы. Олени своими телами раздвигали и подминали под себя высокий стланик, через который с трудом пролез бы пеший человек; под их копытами хлюпала болотная жижа; мы двигались вперед со скоростью не менее пятнадцати-двадцати километров в час. Именно сейчас я понял смысл известной песни (ненецкой, кстати) про то, что «вездеход хорошо, а олени лучше». Вездеход, конечно, везет несравнимо больше груза и в отдыхе не нуждается, однако по пересеченной и труднопроходимой местности он движется примерно с такой же скоростью, что и олени. Вездеход требует огромного количества топлива и запчастей, а оленей не надо даже специально кормить, так как едят они сами, стоит только остановить упряжку в подходящем месте.

Стояла уже осень: полярный день закончился, ночи становились все темнее. К коралю мы подъехали по темноте. Тускло светилась керосиновая лампа в окошке балка, оттуда же слышались негромкие разговоры. Именно в эти дни здесь проводились плановые зоотехнические мероприятия: все каратайские оленеводческие бригады поочередно приводили сюда свои стада, тут оленей считали, вакцинировали, обследовали, предназначенных на забой кастрировали и так далее. Но уже завтра все это хозяйство будет свернуто и вместе с людьми отвезено на двух гусеничных вездеходах в поселок. Можно сказать, что нам с Наташкой сказочно повезло оказаться в нужное время и в нужном месте.

Главный вездеходчик, с которым сейчас говорил Михаил, явно был человеком исключительной духовной и физической силы. Как-то само собой получилось так, что обо всем договорился сам Михаил, а я, чувствуя себя кем-то вроде «пленного немца», стоял в сторонке, слушая непонятную мне речь и пытаясь под любопытными взглядами двадцати пар глаз изображать достоинство. Вездеходчик же — коми, рыжая борода, крупное лицо, будто из камня — молча и не выражая ни единой эмоции, слушал Михаила, в голосе которого звучали просительные интонации. «Человек-скала», — думал я. Вообще, перед подобными людьми, источающими силу и холод, я всегда испытывал восхищение и страх. Да и как можно не бояться и не уважать такого? Его, верно, и пули не берут, отскакивают, как бумажные катышки. Позднее, когда мы поедем в поселок, я так и не смогу вызвать никаких эмоций или даже внятных слов в свой адрес у этого человека: когда буду дарить ему свой замечательный топор; когда стану пытаться заговорить с ним о погоде — он так и останется для меня загадочной каменно-ледяной глыбой.

На обратном пути Михаил сообщил мне, что все разрешилось благополучно, и завтра за нами приедут. На вездеходе мы отправимся за нашими вещами, а потом, вместе со всеми двинемся в поселок. Почти в полной темноте нарты снова неслись сквозь болотца и стланик. Мы говорили на какие-то отвлеченные темы: о людях, об обществе и тому подобном. Вообще, сама по себе близость ко всем этим людям, общение, то, что ко мне хорошо относятся и даже называют меня «хорошим человеком», доставляло мне огромное удовольствие. Я был страшно благодарен Михаилу Талееву, всей его огромной семье и другим жителям Каратайки, работающим в этом месте. Я надеялся встретиться с ними еще раз, в следующем году. Кстати, так оно и случится, когда мы будем начинать здесь свое следующее путешествие.

А сейчас нас ждал чум, в котором наверняка уже все спали, спрятавшись в балаганы. Завтра — в путь. Сначала мы двинемся на побережье, где все еще бьется на ветру наша пустая палатка и сиротливо стоит на песке лодка. Там мы соберемся, вернемся к чуму, потом еще целый день будем общаться с Талеевыми, пакуя свои вещи и обмениваясь контактами друг с другом, чтобы не потеряться в огромном мире. С одной стороны, конечно, хотелось домой... Но как же хорошо нам было здесь! Впрочем, мы действительно еще не раз вернемся.